• A
  • A
  • A
  • АБB
  • АБB
  • АБB
  • А
  • А
  • А
  • А
  • А
Обычная версия сайта

Публичная лекция Ильи Инишева

4 ноября Илья Инишев выступил с публичной лекцей в галерее современного искусства "Ў" (Минск) на тему "Эстетика вне искусства".

Понятие эстетического и эстетики сегодня по-прежнему определяется из перспективы искусства. Это положение, подвергаемое на протяжение последних десятилетий сомнению с разных сторон, станет еще менее очевидным, если принять во внимание, что привычное нам представление об искусстве само – результат артикуляции сферы чувственно-эмоционального со стороны философского дискурса. Определивший эту сферу в нормативном и пространственном смыслах дискурс - одно из воплощений эстетики. Этим помимо прочего объясняется, почему эстетика это и своего рода габитус, т.е. всеобщая и не до конца поддающаяся рефлексии установка по отношению к эстетическому, а не просто его теория.

Сформированное эстетикой Просвещения «художественное поле» представляет собой реконфигурацию перцептивного поля: области чувственно-эмоционального как составной части нашей повседневной прагматической ориентации. Реконфигурация подразумевает операции уплотнения, перераспределения и иной – по сравнению с повседневной перцепцией – организации визуальных элементов. Это привело, в конечном итоге, к разделению и иерархическому соотнесению вещи и образа: физической поверхности и иконической плоскости. Разделение не означает разрыв. Иерархическое соотнесение, напротив, подразумевает новое качество связи между ними: постоянное и даже навязчивое ее отрицание.

Такая дифференциация перцептивного поля не могла состоятся без влияния социальных факторов. Но образовавшиеся в результате разрывы и напряжения внутри самого этого поля в свою очередь послужили формой, в которую впоследствии были отлиты новые разновидности социального. Эстетика в форме нормирующей теоретической инстанции - это недвусмысленный индекс и один из несущих элементов именно этого способа артикуляции эстетической сферы. Эстетика никогда не была «всего лишь теорией».

Одним из эффектов этой ее – нормативно-учреждающей – ипостаси, которую Жак Рансьер предпочитает называть миметическим, или репрезентативным режимом образного, явилась «автономизация» эстетического. Помимо очевидных негативных социально-политических коннотаций, автономизация, как нам кажется, имеет и позитивную сторону. Формирование относительно замкнутой эстетической сферы впоследствии привело к пониманию эстетически-художественной деятельности как специфического, но вместе с тем «посюстороннего» способа обращения с материальным. Само многообразие форм художественного в эпоху модерна и авангарда не могло не привести к своего рода повторной экстернализации эстетического (повторной по отношению к его первоначальной невыделенности в дохудожественную эпоху). Однако эта повторная экстернализация происходила уже в ориентации не на модель вещи, т.е. произведения искусства, а на модель образа. Эстетическая деятельность, рассматривавшаяся в эпоху модерна и авангарда скорее как род социальной лаборатории нежели художественной мастерской, представляла собой не отражение (сверх)субъективного в материальном, а изобретение новых сочетаний элементов материального мира. На смену миметическому и экспрессивному принципу в сфере искусства приходит комбинаторный. На смену инстанции внутреннего переживания приходят внешние образы.

Эстетика становится набором понятийных инструментов, при помощи которых специфически образные (визуальные) смыслы производятся в гетерогенной материальной среде, образуя более сложные семантико-материальные комплексы.

Модель визуального образа (трактуемого не миметически, а комбинаторно), а также соответствующая его производству и потреблению форма социальной организации и коммуникации, с одной стороны, содействуют тому, что мы сегодня называем глобальной эстетизацией, а, с другой стороны, адаптируют к ней наш перцептивный аппарат. Образ отныне – не знак социального, а способ интервенции в него, способ его освоения. Перенесенный искусством модерна и авангарда во внешний мир, образ все чаще понимается не столько как художественный объект, сколько как один из принципов формирования интерсубъективных смыслов и, соответственно, один из механизмов социальной организации. Эстетика в этом случае берет на себя роль скромного указания (дейксиса) на различные способы и случаи спонтанной имагинизации, составляющей неотъемлемую часть нашего повседневного опыта. В итоге, различие между художественным и нехудожественным оказывается не категориальным, или онтологическим, а конфигуративным. Художественное возникает не в результате трансцендирования, а в результате реконфигурирования физических поверхностей, которые в итоге превращаются в по-прежнему внешние, однако уже значимые иконические плоскости. Искусство сегодня – это несамостоятельный элемент такого рода социализации эстетическими средствами. Оно представляет собой завершение тенденции, начало которой было положено за пределами художественной сферы и при этом хотя и иконическими, но все же подчеркнуто нехудожественными средствами. От того, насколько оно способно стать частью этой тенденции зависит и его социальная функция, его судьба как искусства: будет ли оно способствовать социальной коммуникации или препятствовать ей.